Нахимов Павел Степанович

Во время Великой Отечественной войны Советское правительство учредило орден двух степеней и медаль Нахимова. Орденом награждались офицеры Военно-Морского Флота «за выдающиеся успехи в разработке, проведении и обеспечении морских операций», а медалью — отличившиеся в боях матросы, старшины и сержанты флота. Именем адмирала названы училища, где подростки начинают готовиться к военно-морской службе. Чем адмирал заслужил такую память?
Весной 1853 года между Турцией и Россией были разорваны дипломатические отношения, а осенью начались военные действия на Черном море и по обе стороны от него — на Кавказе и Дунае, где были границы враждующих стран.
Царь и его правительство отнеслись к очередной войне с турками без тревоги. Царю, его министрам, капиталистам и помещикам казалось, что в итоге войны, разгромив Турцию, можно будет еще больше укрепить влияние в странах Балканского полуострова и Ближнего Востока. Было у них еще немаловажное соображение, чтобы новую войну считать благом: в стране не утихали волнения и бунты крепостных крестьян; у всех на памяти было восстание, поднятое против царя офицерами-декабристами. Сильное потрясение, такое, как война (с победоносным концом), должно было, по мнению царя и его окружения, успокоить народ, ненависть к туркам должна была заглушить недовольство царскими порядками. Как видишь, цели войны были далеки от интересов народа. Она несла простым людям новые жестокие законы, новые разорительные налоги, гибель тысяч и тысяч солдат, матросов. Эти беды в одинаковой мере ждали и народ Турции. Так что началась война несправедливая с обеих сторон.
Сообщения с театра военных действий в первое время приходили радужные. Успех сопутствовал русским. 5 ноября 1853 года произошел бой паровых кораблей — первый в истории. Русский пароходофрегат '«Владимир» под командованием капитан-лейтенанта Григория Ивановича Бутакова артиллерийским огнем повредил колеса турецкого парохода «Перваз-Бахри» («Владыка морей-») и затем пленил его. Через несколько дней парусный фрегат «Флора» вел бой с тремя турецкими пароходами, двум из них нанес большие повреждения и всю троицу обратил в бегство. А 18 ноября произошло знаменитое Синопское сражение — последнее в истории парусного флота.
СИНОПСКОЕ СРАЖЕНИЕ
Турки сосредоточили в Батуме (этот город тогда принадлежал им) 20 тысяч сухопутных войск и готовились перебросить их морем в район Поти и Сухума, чтобы отрезать от России русскую армию, на¬ходившуюся на Кавказе. Если бы десант удался, то армия, лишенная всякого снабжения, погибла бы. Переброску десанта турки намеревались прикрыть боевыми кораблями. На усиление своего флота в районе Батума и направили они из Стамбула эскадру Осман-паши. Русский флот на Черном море после смерти Михаила Петровича Лазарева возглавляли два адмирала: Владимир Алексеевич Корнилов и Павел Степанович Нахимов. Они предполагали, что турки предпримут именно такие действия. Но где искать эскадру противника? Море велико. К тому же осенью часты штормы, туманы. Было одно средство: крейсировать у турецких берегов, днем и ночью не смыкая глаз, чтобы не пропустить врага. Случилось так, что Нахимову пришлось половину своей эскадры отправить в Севастополь — корабли получили повреждения во время жестокого шторма. И почти тут же выяснилось, что турецкие кобли стоят в Синопе, отдыхая перед второй половиной пути. Эти сведения Нахимов получил, опрашивая торговые суда, их подтвердили матросы захваченного турецкого парохода.
Синоп был укрепленной базой турецкого флота. По берегам бухты на возвышенных местах расположились шесть батарей с крупнокалиберными орудиями. Под их защитой стояли 16 кораблей: 7 фрегатов, 2 парохода, 3 корвета, 2 военных транспорта, 2 брига. На кораблях и на берегу у турок было в общей сложности 512 орудий.
Что было делать Нахимову? Напасть с ограниченными силами на неприятельский флот нельзя, только загубишь свои корабли. Но нельзя и упустить неприятеля! В руках маленькой эскадры русских оказалась судьба всего Кавказа. «Я решился, — писал потом Нахимов, — тесно блокировать этот порт». 84-пушеч-ные линейные корабли «Императрица Мария», «Чесма», «Ростислав» встали у входа в бухту, закрыв собой выход из
нее. Фрегат «Кагул» занял пост для наблюдения в нескольких милях от бухты, а в Севастополь за помощью со всей возможной быстротой пошло посыльное судно.
Трудно сказать, почему турецкий адмирал не напал на русских, имевших только 252 орудия. Он больше недели смотрел на них со своего фрегата «Ауни-Аллах». Конечно, адмирал понимал, что три грозных стража откроют выход из бухты, только если погибнут...
И вот пришла помощь: три 120-пушечных корабля и фрегат под командованием контрадмирала Федора Михайловича Новосильского. Лил дождь, ветер был сильный и неблагоприятный. Но Нахимов приказал готовиться к сражению. Приказ адмирала заканчивался словами, которые мог сказать только командующий, до конца уверенный в мужестве и мастерстве своих помощников: «...все предварительные наставления при переменившихся обстоятельствах могут затруднить командира, знающего свое дело, и поэтому я предоставляю каждому совершенно независимо действовать по усмотрению своему, но непременно исполнить свой долг».
Теперь русские имели 8 кораблей: 6 линейных, 2 фрегата. На них 720 орудий, в том числе 76 бомбических, снаряды которых взрываются внутри корабля. Чтобы превосходство в артиллерии еще увеличить, чтобы огонь был как можно губительнее, адмирал приказал начинать его с дистанции 300—600 метров. А во всех западных флотах было принято вести артиллерийский бой на расстоянии один-два километра.
Русские корабли, стремясь быстрее сблизиться с противником, вошли в бухту двумя кильватерными колоннами. Под градом ядер и книпелей они встали против турецких кораблей и сами открыли ошеломляющий огонь.
Флагманский корабль «Императрица Мария», на котором находился Нахимов, сразился с турецким флагманом — фрегатом «Ауни-Аллахи. Через полчаса, не выдержав обстре¬ла, «Ауни-Аллах» выбросился на берег. За ним выбросился на берег «Фазли-Аллах». В отдельные моменты на флот врага и его береговые батареи обрушивалось до 200 снарядов а минуту.
Все корабли Нахимова сражались так же доблестно, как флагман. И все же адмирал особо выделил корабль «Париж» и приказал поднять на мачте «Марии» сигнал с благодарностью. Но сигнальные фалы были перебиты. Адмирал послал шлюпку, и команда «Парижа» узнала о похвале начальника. А командовал доблестным кораблем капитан первого ранга Истомин, если помнишь, он вместе с Нахимовым и Корниловым был в Наваринском сражении на «Азове».
Не прошло и трех часов, как неприятельская эскадра перестала существовать. Были разбиты и все береговые батареи. Турецкие корабли горели. Два из них взорвались, засыпав город обломками. В городе начались пожары. Их никто не тушил, так как население ушло в окрестные деревни. Спастись удалось только пароходу «Таиф». На нем бежал контр-адмирал Мушавер-паша — такой титул имел в турецком флоте английский советник капитан Адольф Слэд. Потери турок только погибшими составили около 3 тысяч, это из 4500, находившихся в сражении. Было много пленных, в их числе сам вице-адмирал Осман-паша, раненный в ногу, и три командира фрегатов.
Русские потеряли 38 человек убитыми и 235 ранеными. Все корабли были целы, но имели много повреждений. Некоторые пришлось до самого Севастополя буксировать пароходами, которые вскоре подошли к месту сражения. Дело это было трудное из-за сильного ветра и волн. Но эскадра Нахимова благополучно пришла в свою базу. Ей была устроена торжественная встреча — с поздравлениями, наградами и обедами для матросов на площади у Графской пристани, а для офицеров в морском клубе.
Весной 1854 эти государства – Англия, Франция и Сербия, увидев, что Турции грозит поражение, объявили России войну. Тут же к границам России подтянула огромную армию Австрия: она держала нейтрали¬тет, но, если бы русские войска с западной границы были переброшены на юг, не замедлила бы захватить большие территории. К отторжению русских земель пригото¬вились Швеция и некоторые другие государства. Вот как просчитался Николай I и его правительство! Думали воевать только с Турцией, а пришлось иметь дело с сильнейшими державами мира.
Следуя своей предвоенной политике, Англия и её союзники поставили себе целью уничтожить Черноморский флот России, отторгнуть от нее Крым, Кавказ, придунайские районы, а также земли на Балтике и на Дальнем Востоке. «Раз уж пришлось самим вступить в войну, — рассуждали английские и французские капиталисты, — надо низвести Россию на морях до самого крайнего положения».
Началась изнурительнейшая многолетняя война.
Самым тяжелым театром военных действий стало Черное море, точнее — Крымский полуостров (отсюда и название всей войны — Крымская) и даже не весь полуостров, а Севастополь — главная база русского Черноморского флота.
В течение всего лета 1854 года англо-французское командование готовилось к высадке армии на русское побережье.
2 сентября союзный десант — почти 70 тысяч английских, французских и турецких солдат — высадился в Евпатории. Его доставили из Варны три сотни транспортных судов. 90 боевых кораблей обеспечивали высадку. Собственно, обеспечивать им ничего не нужно было. Войска выгружались на берег совершенно беспрепятственно. В Крыму в это время не было достаточно сильной русской армии. Главнокомандующий Меншиков был убежден, что союзники, чтобы не зимовать в окопах, осенью высаживаться не станут, поэтому и не позаботился о сосредоточении своих войск. Не мог помешать высадке и флот. У союзников было вдвое больше военных судов, причем ядро их флота составляли паровые винтовые корабли, не зависевшие от ветра. Вооружены они были нарезными орудиями. Вне всякого сомнения, корабли Нахимова, если бы они вступили в бой, были бы уничтожены. Как мы увидим дальше, именно эскадра Нахимова — ее корабли, ее моряки — сыграла решающую роль в обороне Севастополя. Без них Севастополь был бы захвачен неприятелем с ходу.

ПЕРВЫЕ БОИ У СЕВАСТОПОЛЯ
Неприятельские войска двигались от Евпатории к Севастополю. 8 сентября на реке Альме им преградила путь русская 35-тысячная (вдвое меньшая по численности) армия. Произошло кровопролитное сражение. Потери с обеих сторон были очень большие. Главнокомандующий генерал-адмирал князь Меншиков приказал своим войскам отступить к Бахчисараю. И Севастополь остался один, город должен был защищаться сам — силами небольшого гарнизона и тем, что мог дать флот.
Остается только гадать, как решилась бы судьба города, если бы союзники сразу после сражения двинулись на Севастополь. Имея хорошую орудийную защиту со стороны моря и укрепления на северной стороне, город был беззащитен на суше с юга. Но союзники долго не могли прийти в себя от понесенных потерь, они даже не преследовали отступавшую русскую армию. Это-то и дало возможность в кратчайший срок возвести на южной стороне города линию оборонительных сооружений. Когда англичане, французы и турки, обойдя северные укрепления города, вышли к южной стороне, они неожиданно для себя наткнулись на непреодолимую полосу редутов и бастионов.
Флот неприятеля тоже был остановлен, он не смог войти в Севастопольскую бухту: у входа в нее моряки затопили пять старых линейных кораблей и два фрегата. Жалко было топить свои корабли, все они были прославлены во
многих сражениях. Но иного выхода не было.
Союзное командование, как и предполагал Меншиков, боялось оставить свои войска в окопах на зиму. Только проблему эту оно намеревалось решить иначе, чем представлял себе Меншиков, — решительным штурмом взять Севастополь и закончить войну до холодов.
5 октября союзники, пользуясь большим превосходством в артиллерии, начали ожесточенную бомбардировку города с суши и моря. После этого начался штурм укреплений. Защитники Севастополя сражались с невиданным мужеством. Штурм они отбили, при этом уничтожили много неприятельских орудий и повредили несколько кораб¬лей. И опять потери в людях с обеих сторон были очень большие, повторить штурм в ближайшее время противник не мог. Севастопольцы воспользовались передышкой для совершенствования своей обороны.
Умер раненный на Малаховом кургане адмирал Владимир Алексеевич Корнилов. С того тяжелого дня все заботы о защите Севастополя легли на Павла Степановича Нахимова и его давнего соратника адмирала Владимира Ивановича Истомина.

Рассказывают документы
14 сентября 1854 года.
Приказ П. С. Нахимова
«Неприятель подступает к городу, в котором весьма мало гарнизона; я в необходимости нахожусь затопить суда вверенной мне эскадры и оставшиеся на них команды с абордажным оружием присоединить к гарнизону. Я уверен в командирах, офицерах и командах, что каждый из них будет драться как герой: нас соберется до трех тысяч; сборный пункт на Театральной площади. О чем по эскадре объявляю».
Из записок неизвестного унтер-офицера
«В Севастополе везде кипела работа; все бегало, суетилось. Почти все полки были вооружены лопатами, кирками, мотыгами и другими орудиями, необходимыми при постройке укреплений. Рабочие таскали землю в корзинах, в мешках, в полах шинелей, во всем, в чем было можно. Всюду возили и носили бревна, доски, станки и орудия, снятые с потопленных кораблей. Работали не только солдаты, но даже женщинам была дана работа: они построили батарею...»
20 ноября 1854 года. Из письма артиллерийского офицера Л. Н. Толстого брату
«Город осажден с одной стороны, с южной, на которой у нас не было никаких укреплений, когда неприятель подошел к нему. Теперь у нас на этой стороне более 500 орудий огромного калибра и несколько рядов земляных укреплений, решительно неприступных. Я провел неделю в крепости и до последнего дня блудил, как в лесу, между этими лабиринтами батарей. Неприятель уже более трех недель подошел в одном месте на 80 сажен и не идет вперед; при малейшем движении вперед его засыпают градом снарядов. Дух в войсках выше всякого описания. Во времена древней Греции не было столько геройства. Корнилов, объезжая войска, вместо «здорово, ребята!» говорил: «Нужно умирать, ребята, умрете?» — и войска отвечали: «Умрем, ваше превосходительство, ура!» И это не был эффект, а на лице каждого видно было, что не шутя, а взаправду, и уже 22 000 исполнили это обещание.
...Бомбардирование 5-го числа останется самым блестящим, славным подвигом не только в русской, но и во всемирной истории. Более 1500 орудий два дня действовали по городу и не только не дали сдаться ему, но и не заставили замолчать и одну двухсотую наших батарей...» Из дневника участника обороны
«...Мальчики от 10-летнего возраста являются на бастионы, где с необыкновенным самоотвержением под самым сильным неприятельским огнем остаются на батареях, помогая артиллерийской прислуге, поднося заряды и снаряды; так, сын матроса 37-го флотского экипажа Максим Рыбальченко, мальчик 12 лет, во время самого сильного бомбардирования города, в продолжение 5, 6 и 7-го чисел октября, собирал ложившиеся в Аполлонову балку ядра и носил их на бастион Корнилова... В настоящее время Максим Рыбальченко находится на батарее Камчатского люнета и исполняет обязанности нумера, подающего снаряды к орудию. Товарищ Рыбальченки, сын матроса 30-го флотского экипажа, Кузьма Горбаньев [14 лет] с первых дней осады Севастополя явился на бастион № 4 и просил командовавшего там определить его в число артиллерийской прислуги. 2 апреля Кузьма Горбаньев ранен и после перевязки возвратился к своему месту.
Максим Рыбальченко и Кузьма Горбаньев за храбрость награждены медалями на Георгиевской ленте». 12 октября 1854 года. Из письма капитана второго ранга М. М. Коце-бу М. Ф. Рейнеке
«Уважаемый любезный Михаил Францевич!
Па[вел] Степанович] третьего дня был на нашей стороне и просил передать вам, что кроме незначительной царапины от штуцерной пули, пролетевшей мимо его уха, он здоров.
Сам же скажу, что П[авел] Степанович] как бы ищет смерти, разъезжая под самым убийственным огнем; недавно матросы без церемонии сняли его с лошади и отнесли в место, более безопасное. Он один теперь ездит по линии, воодушевляя своим присутствием и матрос, и солдат». Из письма М. Ф. Рейнеке П. С. Нахимову 19 октября 1854 года
«...Вести из Севастополя сильно беспокоят меня — не столько опасным положением города, которое при помощи божьей может поправиться, сколько твоя отчаянная отвага... С твоим именем и при твоих понятиях об обязанностях начальника иначе и быть не может. Но для чего без нужды пускаться в самые опасные места и подвергать себя убийственному огню? К чему искать смерти? Рассуди хладнокровно и увидишь, что эта отвага для главного дей¬ствующего лица не только бесполезна, но даже и вредна и опасна общему делу: те¬бя убьют, и дух чинов, имеющих доверие и надежду единственно к тебе, упадет. Хорошо еще, если найдется человек, который не допустит пасть духу войска до отчаяния и сумеет возбудить в них за потерю любимого начальника месть к врагам. Но есть ли такой человек при тебе?.. Ради бога, мой добрый друг, береги себя для общей пользы! Только ты еще можешь поправить или хоть поддержать дела Севастополя...»
Будучи каждый день готовым к смерти, Нахимов вовсе не искал ее: врага мертвые не одолеют, победа только во власти живых. Он думал именно так, и это подтверждает его приказ, в котором он подчеркивает, что победа «при большой потере со своей стороны не есть еще полное тор¬жество». Дальше он говорит: «...и поэтому-то я считаю дол¬гом напомнить всем начальникам священную обязанность, на них лежащую, а именно: предварительно озаботиться, чтобы при открытии огня с неприятельских батарей не было ни одного лишнего человека не только в открытых местах и без дела, но даже прислуга у орудий и число людей для неразлучных с боем работ было ограничено крайней необходимостью. Заботливый офицер, пользуясь обстоятельствами, всегда отыщет средство сделать экономию в людях и тем уменьшить число подвергающихся опасности».
Из воспоминаний врача X. Я. Гюббенета
«...Он неоднократно говорил мне в искренней беседе, что, пережив двукратное бомбардирование Севастополя, третьего пережить не в состоянии! [Адмирал пережил пять бомбардирований!] В последнее время он страдал различными припадками — болями в желудке, рвотою, головокружением, даже обмороком. Сам он всегда говорил мне откровенно о своем положении, которое тщательно старался скрывать от всех прочих, но уверял, что о лечении теперь и думать нечего; стоит ему прекратить сегодня обычный круг деятельности, чтобы впасть завтра в совершенное изнеможение. «Да, — присовокупил он к этому, — если мы сегодня заключим мир, то я убежден, что, наверное, завтра же заболею горячкою: если я держусь еще на ногах, то этим я обязан моей усиленной, тревожной деятельности и постоянному волнению». И в самом деле, деятельность его, не прекращавшаяся до самой последней минуты, возрастая почти до лихорадочного состояния и держа его целых девять месяцев в беспрерывной тревоге, переступала почти границы естественного...»
Из докладной записки П. С. Нахимова А. С. Меншикову
«...Может быть, в. с-ть найдете в этом изложении односторонний взгляд моряка, но, тем не менее, я уверен, что вы отдадите справедливость прямодушии!, с которым оно писано; конечно, только полное и глубокое убеждение заставило меня возвысить свой голос перед в. с-тью, — не мне решать вопросы столь сложные. Но если вы найдете хотя немного истины во всем, мною сказанном, то для собственного вашего спокойствия позвольте обсудить его в военном совете. Этим средством вы положите конец опасениям тех, кому известно настоящее положение затопленных кораблей, или, в противном случае, решитесь без душевного беспокойства на меры, указываемые необходимостью.
Чрезвычайные обстоятельства, в которых мы находимся, послужат мне оправданием перед в. с-тью в настоящем моем поступке».
Из подписанного Нахимовым решения походной Думы
«...Подвиги лейтенанта Бирюлева заключаются в следующем:
С первого начала военных действий офицер этот отличается особенным мужеством, особенно же 9 и 20 декабря 1854 года и 1 января 1855 года при трех вылазках, в которых взято в плен 3 офицера и 53 рядовых и много побито неприятеля. Всегда командовал охотниками и, всегда будучи впереди, первый бросался в неприятельские траншеи; увлекал людей к неустрашимости и обращал неприятеля в бегство. Сверх сего, ночью с 19 на 20 декабря 1854 (новый год неприятеля) вызвался с 100 чел. охотников, бросился на высоту против батарей на бульваре, ...штыками выбил оттуда французов, разорил их работы и устроил на том самом месте завалы, в которых под его наблюдением наши штуцерные [стрелки] держатся и доселе.
Кавалерственная Дума, сообразив таковые подвиги лейтенанта Бирюлева с статутом военного ордена великомученика и победоносца Георгия, признает его, Бирюлева, достойным награждения орденом св. Георгия 4-й степени...»
Из воспоминаний Б. П. Мансурова
«Лейтенант Бирюлев сам рассказывал мне некоторые подробности о смерти Шевченки: он всегда сопровождал его вместе с Петром Кошкой в качестве телохранителей, как Кошка при мне выразился.
Бирюлев уже одолжен был один раз Шевченке за спасение жизни, ибо на одной из предшествующих вылазок сей последний без оружия бросился на целившегося в упор на Бирюлева французского стрелка и схватил его за горло так удачно, что повалил на месте и сам остался невредим, тогда как выстрел штуцера оторвал Бирюлеву только ножны. В ночь на 20 января, когда Бирюлев бросился в траншее на неприятельских стрелков, Шевченко увидел, что на его командира направ¬лено в нескольких шагах штуцеров 15, которых сей последний не замечал: в одно мгновение Шевченко локтем и плечом свалил Бирюлева с ног и в ту же минуту упал, раненный пулей, которая попала ему в грудь и вылетела около крестцовой кости...»
Из рассказа лейтенанта В. И. Зарудного о разговоре с П. С. Нахимовым
«...Пора нам перестать считать себя помещиками, — говорил адмирал, — а матросов крепостными людьми. Матрос есть главный двигатель на военном корабле, а мы только пружины, которые на него действуют. Матрос управляет парусами, он же наводит орудие на неприятеля; матрос бросится на абордаж, ежели понадобится; все сделает матрос, ежели мы, начальники, не будем эгоистами, ежели не будем смотреть на службу как на средство удовлетворения своего честолюбия, а на подчиненных — как на ступени для собственного возвышения. Вот кого нам нужно возвышать, учить, возбуждать в них смелость, геройство, ежели мы не себялюбцы, а действительные слуги отечества...»
Из походных записок участника обороны Севастополя П. В. Алабина [28 июня — 1 июля 1855 года]
«...Приехав утром на Графскую, я еще застал прах Нахимова в его скромном домике; он лежал в углу небольшой комнаты; моряки составляли почетный караул; три флага приосенили славный прах, четвертый, тот, который развевался на корабле «Императрица Мария» в славный Синопский день, прикрывал знаменитого покойника. Этот флаг, изорванный в битвах, изъеденный временем, был почетнейшим покровом Нахимову...»
Из походных записок участника обороны Севастополя П. В. Алабина [28 июня — 1 июля 1855 года]
«...Приехав утром на Графскую, я еще застал прах Нахимова в его скромном домике; он лежал в углу небольшой комнаты; моряки составляли почетный караул; три флага приосенили славный прах, четвертый, тот, который развевался на корабле «Императрица Мария» в славный Синопский день, прикрывал знаменитого покойника. Этот флаг, изорванный в битвах, изъеденный временем, был почетнейшим покровом Нахимову...» Из дневника капитан-лейтенанта А. Б. Асланбе го в а
«...1 июля... В 6 часов, после обеда со всех мест обороны съехались начальствующие лица отдать последний долг... Мы вынесли гроб из квартиры, предшествуемый тремя адмиральскими флагами, и понесли его в церковь между двумя батальонами армейскими и флотскими, составленными от всех бастионов и батарей и судов флота, по ту сторону церкви стояло шесть орудий. По окончании панихиды дозволено было всем матросам батальона проститься с адмиралом. ...В 8 часов мы подняли прах Павла Степановича, чтобы отнести его на место упокоения, рядом с Михаилом Петровичем [Лазаревым]. Вся дорога, весь подъем был унизан провожающими; многие ожидали, что неприятель откроет канонаду по площади, но, однако, он вел себя прилично, даже разнесся слух во время погребения, что будто английские корабли приспустили флаги, но, оказалось, несправедлив. Гроб опустили, батальоны и артиллерия сделали залпы, и толпы начали расходиться.
И так, Синопский герой, мужественный защитник Севастополя, ученик адмирала Лазарева, третий лейтенант «Азова» в Наварине, окончил свое трудовое поприще...»
После Крымской войны Григорий Ивановичь Бутаков был уже контр-адмиралом, заведующим морской частью в городе Николаеве. Вот его слова:
«...Ни Нахимов, ни Корнилов не родились, а сделались Нахимовым и Корниловым, сделались потому, что постоянно посвящали себя всеми силами прежде службе, а потом себе, а не прежде себе, а потом службе; и никакие преграды, никакие огорчения, неизбежные в быту человеческом, не могли отклонить их во всю жизнь от этого пути. Вот весь секрет этих знаменитых вождей наших, завещанный нам в огне и пламени Севастополя...»